Правда о Катыни
: Главная : : Новости : : Содержание : : Вопросы и ответы : : Форум : : О проекте :


 Поиск 

 Содержание 
Введение
Официальные документы
Версии
Свидетельства
Публикации
Места захоронений

 Партнёры 

Интернет-магазин Делократ.Ру - Правильные идеи по доступным ценам

 Сервис 
Расширенный поиск
Ссылки
Форум

 О сайте 
Сайт http://katyn.ru «Правда о Катыни. Независимое расследование» – является интернет-ресурсом международного проекта «Правда о Катыни», созданного для выяснения истинных обстоятельств одного из самых загадочных и противоречивых эпизодов Второй Мировой войны – Катынского расстрела. Более подробно о целях проекта можно прочитать в разделе сайта «О проекте».
Наш контактный e-mail: info@katyn.ru

В оформлении дизайна сайта использованы фотоматериалы из книги «Amtliches Material zum Massenmord von Katyn» (Berlin, 1943) и фотографии из архива Алексея Памятных.

 Статистика 







 Содержание 
Начало раздела > Публикации > Монографии

Зенон Пазьняк. Куропаты. Десять лет спустя. 1999 г.


КУРОПАТЫ.

ДЕСЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Зенон Пазьняк

(перевод на русский язык Михаила Батурицкого)

Когда я теперь оглядываюсь на 10 лет назад, не могу избавиться от острого чувства спрессованного времени. Именно в это 10-летие произошли у нас события, которые формируют будущее, вызывают изменение основ. Одним из таких событий, я считаю, было открытие правды о Куропатах.

В истории каждой нации есть своя судьба, своя удача, своё предназначение, которые обусловлены и вытекают из характера людей. Здесь не нужно ничего искать сверху. Сверху дана только жизнь. И, тем не менее, в этой физической, социальной, духовной жизни есть события, явления и даже предметы, которые приобретают знаковое, определяющее, символическое значение для целых эпох. Таким определяющим символом и знаком являются для белорусов Куропаты.

Знаковое явление характеризует общество и определяет его. Чтобы узнать, что такое есть общество в Белоруссии и в каком состоянии оно находится, стоит съездить в Куропаты и посмотреть. Можно не задавать никаких вопросов. Умный всё поймет.

Дедуктивная логика подсказывает полностью логический процесс: чтобы переменить общество, достаточно изменить его знак. И я согласен с этим.

Так идем те же в Куропаты и приведём в порядок все могилы, посадим цветы, поставим кресты, посыплем дорожки чистым песком и построим там Белорусский Храм, где будет звучать вечный реквием восстания из мертвых тем, кого убили, тем, кто молчал и вечно молчит.

Когда мы это сделаем, и когда это произойдёт, мы обнаружим уже другое общество, другие отношения и другой народ. Если не сделаем, то увидим, что без изменения в обществе ничего не изменишь в запущенных, загаженных и искалеченных Куропатах — духовном зеркале белорусской нации.

***

О знаковом значении Куропат подсознательно я догадывался давно, еще в 70-е годы. Мне было абсолютно ясно, что нужно было беречь тайну. Иначе коммунисты уничтожили бы это место. Такой опыт я уже имел позже в истории с Лошицей под Минском — местом, таким же, как Куропаты. Следы лошицких расстрелов энкаведисты уничтожили в 1988 году, проследив, я думаю, направление моих исследований.

Если иметь в виду нормальное развитие общества, то абсолютно недопустимо забвение национальной истории, и в особенности потеря памяти о геноциде, о трагических явлениях национального прошлого, пережитых людьми. Забвение истории приводит к потере культуры. Забвение национального мортиролога — к бездуховности и повторению убийств.

К счастью, были белорусы, которые заботились о памяти. Первым трудом, который рассказал миру о ленинско-сталинском ГУЛАГе, была выдающаяся книга воспоминаний советского узника большевиков Франтишка Алехновича “В когтях ГПУ”, изданная в середине 30-х годов и сразу же переведенная на многие языки Европы.

Я прочел её в библиотечном спецфонде в Вильнюсе где-то в начале 70-х годов, когда уже знал о Куропатах. Книга поразила меня художественным уровнем и интеллигентностью языка, умением о страшной тюремной большевистско-российской реальности, пленником которой был Алехнович, рассказывать спокойно с высоты культурного человека.

Мне приходилось не раз наблюдать, как, находясь в грубых условиях советской реальности, нормальные люди — белорусы ломались, опускались и становились подобными тем, кто оккупировал нашу страну. Но были и такие личности, как Франтишек Алехнович, Лариса Гениюш, Адам Станкевич и другие узники ГУЛАГа, и страдальцы-белорусы, которые духовно возвышались над большевистской лагерной грязью, и ничто не загрязнило их души. Всё это были люди, которые давно определились служить Беларуси. В их сердцах давно была Беларусь. Им придавала силу белорусская идея независимости и вольного Отечества.

Книга Алехновича, разговоры с незабываемой Ларисой Гениюш и другими узниками укрепили меня в мысли, что нужно обязательно сообщить миру правду о Куропатах. Но как? Как это сделать при советской оккупации, где безгранично правят КПСС и КГБ? Даже самый результативный план мог окончиться в тех условиях каким-нибудь спорткомплексом с бассейном на месте Куропат или подземными гаражами для партийной номенклатуры и ветеранов НКВД.

***

Из всей истории послесталинской советчины 70-е годы мне представляются наиболее удушливыми. Эта духота, казалось, висела в воздухе, покачивалась и густела под пьяные песни лишенных национальности людей. Золотой час номенклатуры. Он ассоциируется у меня почему-то с верноподданнической физиономией Первого секретаря ЦК КПБ Машерова, с его актерством и пустопорожними выступлениями о “коммунистической цивилизации”, с операцией “веточки”, когда по его приказу на корм коровам ссекали кустарник, с его карьерным стремлением запрыгнуть в Кремль. Этот манкурт и “друг писателей” стремился первым привести Беларусь в коммунизм: позакрывал почти все белорусские школы, повсеместно ввел русский язык и исключил белорусский язык из сферы официального употребления; он лично инициировал уничтожение исторических центров белорусских городов и старинной улицы Немига в Минске и при этом заигрывал с членами Союза писателей, которые получали подачки и радовались личному знакомству.

Редко кто из руководящих царьков вызывал большую ненависть и презрение у нормальных белорусов, чем Машеров. Теперь — разве что Лукашенко. Не случайно, что неприятели Беларуси старались сделать культ из этого сторонника Москвы и неизлечимого русификатора.

Где-то в конце 70-х или в 80-м, мчась с недозволенной скоростью в партийном кортеже, машина Машерова врезалась в прицеп с картошкой и он погиб. Появился новый царек, потом — другой, потом еще один. Все они одинаково любили власть. Все они одинаково не любили Беларусь.

В начале 70-х годов я жил в микрорайоне Минска возле Логойского шоссе, по улице Кольцова. Кто был этот Кольцов — никто не знал. Среди известных белорусов такой фамилии нет. Был такой Кольцов в России (там это довольно известный поэт). Однако в домоуправлении мне сказали, что “Кольцов — это революционный деятель партии”. Ну, бог с ним. Улица Кольцова была на окраине города. Отсюда открывался вид на поля и далекий лес. Рядом, справа от ржаного поля, — деревня Зеленый луг. Позже уже в конце 80-х, я записал себе в тетрадь и об этой деревне, и об этом лесе:

Где деревня когда-то стояла — теперь микрорайон.

На Куропаты вид.

С окон девятого этажа.

Там тешит глаз лесной пейзаж.

Там четверть миллиона душ невинных,

Людей — цвет нации,

Под шильником лежит,

Замученных, убитых, подвергнутых пыткам.

И вымирает память окрест

В деревнях разграбленных.

Пять лет перед войной большевики

Ежедневно, еженощно машинами возили,

Вязали, ломали руки, били, смердящей пробкой затыкали рот,

Чтоб слов не слышать на человеческом языке,

И мастерски стреляли в голову,

Стреляли пулей, с матом русским.

Кажется, нет лучшего состояния души, чем когда тёплым летним вечером идешь вдоль молодой ржи, красующейся в обрамлении соснового леса, и приятно пахнет зеленым солодом. Внизу в долине — зеленый луг. Наверное, от него и пошло название деревни. Все просто. Просто, как вечность. Как-то, разговаривая с зеленолужскими дедами об этой вечности и хвойной красоте, я натолкнулся на то, что пряталось в том недалеком лесу — место расстрелов НКВД. Потом об этом же мне рассказал мой добрый знакомый Евгений Шмыгалев, который давно уже слышал рассказы сельчан. Когда мы впервые пришли в этот лес осенью, нод ногами шуршали осенние листья, сдувалось ветром во впадины могильных ям. Их было бесчисленное множество. И это меня поразило, как молния. Неужели такое страшное явление не удастся поднять на свет Божий, неужели все снова уйдет в небытие. Бессилие нервировало:

Когда последний свидетель дней

В песчаный дол сойдет,

Тогда снова крови в бокал

Нальет сатрап и злодей

И бал начнет среди чумы красной,

Чтобы выпили до дна

И вымерли под корень.

Помню, как долго тогда в Куропатах ходили мы по горе, исполосованной могилами расстрелянных. Пик коммунизма.

В конце концов, каждый генсек делал свой пик коммунизма. И каждому как-то удавалось. Не посчастливилось только Горбачеву. Этот, наслушавшись о еврокоммунизме, начал совмещать несовместимое: коммунизм и демократию, рынок и социализм, гласность и партийность, суверенитет и империю. Жили от съезда до съезда. Показалось мало. Решили созвать еще XIX-ю партийную конференцию КПСС, чтобы решить все вопросы. Систему начало трясти. Уже были объявлены гласность, перестройка и ускорение. Выясняли. Кто перестроился, а кто еще нет, советские поэты писали стихи о перестройке, “чистили себя под Лениным” и т. д. Никто толком не знал, что нужно, но каждый по-своему пытался попасть в тон. Создавалась большая пропагандистская помпа.

Стало ясно, что рассказать людям о Куропатах можно попробовать именно теперь, перед этой их XIX-й партконференцией, когда сервильная парбилетная публика была психологически парализована из-за неопределенности ориентиров. А высшие бонзы хотели засвидетельствовать пристойную мину, эдакий коммунизм “с человеческим лицом”.

***

Зимой 1987 года я запланировал археологические раскопки на начало мая 1988 года и сразу начал целенаправленный опрос свидетелей в Минске и в деревнях вокруг Куропат. В это же время по обе стороны железной дороги начали высекать просеку в Куропатском лесу. Собирались прокладывать трубу газопровода. Не исключалось, что при прокладке трубы могли затронуть и могилы (так оно потом и случилось). Все торопило выступить именно в это время.

За полгода я все обстоятельно и документально подготовил. Описание результатов археологических раскопок, кроме научного отчёта, я оформил ещё и протоколом с привлечением свидетельств и официально заверил его в местном органе власти. Этого делать не требуется, но я сделал, а руководителей местной власти пригласил на место раскопок, чтобы своими глазами увидели, что подписывают.

Статья “Куропаты — дорога смерти” была написана и согласована с Евгением Шмыгалевым за два дня и тут же отнесена в редакцию газеты “Лiтаратура i мастацтва”. Редактор А. Вертинский отсутствовал, так как находился в длительной заграничной командировке. Заместитель редактора Микола Гиль сразу решил статью печатать и обратился к Василю Быкову с предложением написать предисловие. Он искал поддержки в ЦК КПБ, который подвергал газету цензуре. Там просматривали содержание каждого номера “ЛiМа” и могли затребовать для прочтения и снять любой материал.

Сразу начался сумасшедший нажим на Миколу Гиля. Потребовали снять статью. "Страна была, — как писали тогда советские газеты, — в преддверии" ХIХ-й партийной конференции. Но редакция, которая стала на мою сторону, сопротивлялась. Дело доходило до того, что по распоряжению ЦК даже останавливали типографские машины, когда должен был выйти номер со статьей. Время работало не в мою пользу.

И тогда, видимо, впервые за всю историю газеты, взбунтовалась редакция “ЛiМа”. На общем собрании обсудили ситуацию, высказали возмущение и поддержали решение печатать статью. Случилось невероятное. В ЦК проморгали. Третьего июля статья была напечатана.

***

Реакция на статью была такой, на которую я и надеялся. Критическая настроенность против КПСС была тогда на подъёме — и болото закачалось, заухало и захлюпало. Кое-где газету зачитывали до дыр. Информация поразила многих. Но наибольшее впечатление и переоценки она вызвала среди интеллигенции, молодежи, рабочих и тех, кто пострадал от коммунистов.

Руководящие коммунисты были слегка растеряны и реагировали довольно вяло. Большинство из них пришло в руководство партией в 60—80-е годы и не имели непосредственного отношения к убийствам.

Зато озверели различные маразматики под общим названием «ветераны», это значит — русские пенсионеры НКВД, СМЕРШа, бывшие комиссары, ответственные партизанские руководители партии и власти и прочие оккупанты, которые осели в Беларуси на персональных пенсиях доживать свою подлую жизнь. Эти-то как раз и были по горло в крови, а некоторые, возможно, и стреляли в затылок.

Я помню их еще в силе при Сталине, и во время коллективизации, свидетелем которой я был. Я помню их тогдашнюю пистолетную советскую “власть”, их крики, вытаращенные глаза и идеологию “мать-перемать”.

Ко времени открытия Куропат они ослабли, пошли на заслуженный отдых, бродили беспомощно целыми днями по осенним бульварам возле бронзовых бюстов, вызывая жалость к старческой беспомощности. Криминальные бандиты обычно не доживают до глубокой старости. Такая у них жизнь. Напротив, бандиты государственные, политические живут долго. Из них делают героев.

Помнится, в Гродно во время встречи с избирателями я получил из зала анонимную писульку, написанную дрожащим склеротическим почерком: “Слушай ты, фашист недобитый, плюю в твою белорусскую рожу! Как жаль, что ты не попался мне в 49-м, когда мы в Западной Белоруссии таких националистов, как ты, отправляли в расход. С каким бы удовольствием всадил бы я тебе в спину нож. Ты, жалкий трус, не зачитаешь мою записку, а жаль: пусть бы все знали, какая ты сволочь".

Я зачитал записку и сказал: “Коммунист, который написал эту записку, встаньте”. Мёртвая тишина — никто не встал.

Все эти озлобленные трухлявые тени, увешанные медалями за убийства наших земляков. Напоминают мне того джеклондоновского состарившегося ослабевшего волка, который старался кусать человека, не имея уже сил сжать челюсти.

Я никогда не имел никаких иллюзий относительно этой волчьей породы людей, в каком возрасте они бы ни были. У меня никогда не было сомнений относительно их ответственности и их наказания. Даже за минуту до смерти их следовало бы осудить и покарать.

Я хорошо знал, с кем имею дело, и хорошо осознавал: правда о Куропатах должна победить. И правда победила.

Победила потому, что помог Бог. Победила потому, что помогло наше общество и потому, что поддержало международное сообщество.

***

Я видел, что коммунисты меня недооценивают. За годы безграничной власти они накопили в себе столько плебейского снобизма, что не могли спуститься вниз до какого-то там историка. Я не переживал, потому что им же и хуже. Меня удивляло другое: почему коммунисты и ветераны НКВД делают все так, как мне нужно, а не по-своему, по-злодейски? Они, как и нужно было, создали Государственную комиссию, передали дело в прокуратуру. Прокуратура начала следствие и приняла решение провести эксгумацию с привлечением сил Республиканской прокуратуры, Министерства внутренних дел, Академии наук, Министерства обороны, общественных наблюдателей, представителей местной власти и свидетелей.

В Институт истории Академии наук прислали официальное письмо с просьбой: “Для участия в выборочной эксгумации выделить сотрудника института — специалиста в области археологии”. Директор института наложил резолюцию: “Принять участие З.С. Позняку”.

Складывалось впечатление, что мои враги, так же, как и я, хотели провести основательное расследование с привлечением всех сил. Это как раз то, что мне надо. Закулисные дирижёры, видимо, надеялись использовать раскопки против меня.

Перед началом работы собралось немало людей: руководство Прокуратуры БССР, ответственные чиновники Министерства внутренних дел, журналисты, члены государственной комиссии. Приехали Василь Быков и Алесь Адамович.

И вот мы начали. Что будет в земле — я уже знал. Почти до двух метров шел чистый песок, в котором иногда попадались фаланги человеческих пальцев. Для археолога — это уже звоночек, что грунт был перемешан через несколько лет после того, как могила была засыпана. Но официальных лиц, которые не отходили, охватило возбуждение. Они стали громко переговариваться, уже не глядя на меня, смеяться, засовывать руки в карманы, отпускать шуточки, засовывать руки в карманы, хихикать, мол: “Ничево нет”. Прокурор БССР Тарнавский покрутился, бодрым шагом направился к машине и поехал в свою прокуратуру докладывать.

Показались нижние пласты убитых: простреленные черепа с дырками в затылке, револьверные гильзы, пули, резиновые галоши с клеймами 1937 года и марками фабрик “Красный богатырь” и “Резинтрест”. Наступила тишина. Лица чиновников стали серьёзными, как на похоронах. Вдруг они поняли, что здесь не до шуток.

***

Затем в течение половины месяца была только работа. Результаты её известны. Я рассказал о них потом в статье “Шумят над могилой сосны” и в отчёте об археологических раскопках. Анализ результатов показал, что могилы в Куропатах позже, где-то в конце 40-х годов были раскопаны, а кости из них — выбраны. Археологически это убедительно доказывается и подтверждается другими источниками. Кто бы мог это сделать? Наверное, тот, кто заинтересован спрятать преступление.

После случая с Катынью (деревней в смоленской Беларуси, где расстреливали белорусов с 1935 года и о которой мир узнал после расстрела там польских офицеров), Берия и Цанава, а возможно, и Джугашвили могли сделать выводы и дать приказ об извлечении трупов в Куропатах. Людям, которые за одну ночь эшелонами вывозили целые нации, придумали “душегубку” и “мясорубку”, создали систему ГУЛАГа, сделать это было нетрудно.

Самоуверенное и даже агрессивное поведение коммунистов перед археологическими исследованиями Куропат объясняется, на мой взгляд, тем, что они имели информацию из определенных источников, что в Куропатах ничего нет.

Коммунисты фатально проиграли, как проигрывают убийцы. Спрятать убийство тяжело, а массовое — невозможно. Хотя коммунисты все время заботились о сокрытии своих кровавых тайн. Заботились различными способами.

В 60-е годы, например, когда руководство советских партизан, захвативших власть в Беларуси. Усиленно раздували здесь партизанский культ, возникла идея создания показушного памятника сожженной немцами белорусской деревни. Выбрали деревню Хатынь, потому что ей название перекликалось с известной уже смоленской Катынью, а на английском языке оба пишутся и произносятся похожим образом. Название второй деревни должно было затмить своим содержанием название первой. На это были брошены огромные деньги и подключена могучая пропагандистско-туристическая машина. Эффект был достигнут. Миф сотворен.

Но ничего не спасло большевиков. Нашлись документы о смоленской Катыни (хотя и не все документы). Стала известна правда и о минской Хатыни.

Хатынь была сожжена в результате сознательной, типичной и продуманной провокации советских партизан. Таких провокаций они сотворили на Беларуси тысячи. Возле обреченной деревни специально убивали немца или обстреливали немецкую машину (как возле Хатыни), а следы прокладывали — в деревню. По следам шли немецкие каратели и сжигали селение, часто вместе с людьми. Таким образом партизанские энкаведисты и их штаб в Москве возбуждали у белорусов ненависть к немцам и загоняли людей в партизаны.

Во время Второй мировой войны энкаведисты продолжали уничтожать белорусов не только непосредственно, но и руками немцев. За войну, если верить советской статистике, в Беларуси было сожжено более девяти тысяч деревень и других населенных пунктов. Вот такой результат российско-немецкой коммуно-фашистской совместной работы по уничтожению белорусов. Напоминаю, они убили почти треть белорусской нации.

Мне вспомнилось это число замордованных белорусских деревень, когда в 70-е годы, во время правления главного русификатора Машерова под его непосредственным идеологическим надзором был разработан и утвержден для Беларуси прекрасный план о перспективных и неперспективных деревнях и об укрупнении населенных пунктов. В соответствии с этим планом, который начал осуществляться, из 34 тысяч белорусских деревень оставалось чуть больше 9 тысяч. Остальные планировалось постепенно снести, а население переселить в другие, “перспективные” населенные пункты. План начали осуществлять с того, что в “неперспективных” деревнях прекратили социальное, материальное, экономическое и другое развитие. “Неперспективные” деревни оставили вымирать и хиреть.

Если бы этот план машеровские коммунисты на Беларуси успели воплотить в жизнь, то по своим разрушительным последствиям для нации он был бы фатальным, превзошел бы и коллективизацию, и Чернобыль вместе взятые. Белорусы как народ уже могли бы не подняться.

Безнаказанность, отсутствие сопротивления, покорность людей и возможность делать с населением всё, что угодно, опьяняли негодяев-руководителей и негодяев-исполнителей.

***

— …а харашо стрелять врагов народа, — похвалялся местный энкаведист Гришка Батян, глуша самогонку с цнянскими коммунистами, — как врежешь из нагана, только щепки летят.

Эти слова подонка пересказали мне старые цнянцы. Гришку хорошо помнит Галина Степановна Жуковская (1924 года рождения, по мужу Сидякина). Этот Гришка — житель деревни Цна. (Кстати, редкий случай, что он был местный, потому что в НКВД в Беларуси служили почти исключительно русские.) Так вот, этот Гришка убил в Куропатах отца и мать Галины Степановны и хвастался этим перед цнянцами:

— Жуковских я сам стралял.

Гришка разговаривал, как умел, только по-русски. Белорусский язык «презирал», «иба на ней разгаваривали враги народа».

А однажды Гришка обиделся на начальство и с тоски напился вдрызг:

— Я работаю чесна, по-большевицки, а они …, — и Гришка тряс пальцем в сторону «их».

Дело было в том, что Гришке выдали новую шинель. После первого же расстрела в новой шинели он обрызгал ее кровью и так и ходил, за что получил устный выговор от начальства, мол, работа должна быть «чистой». Но Гришка обиделся, потому что «работал чесна», и ходя в шинели, обрызганной кровью, видимо, надеялся своими пещерными мозгами на похвалу. А тут — осечка. Было из-за чего напиться.

В куропатских могилах обнаружено много черепов с большими рваными отверстиями во лбу. Это выходы пуль, когда наган приставляли к затылку. Пороховые газы вместе с пулей шли в череп и вырывали на выходе большие дырки. В результате — кусты и деревья вокруг места расстрела, как свидетельствовали сами очевидцы и сами убийцы, были обрызганы кровью и человеческими мозгами. Такая «мокрая» работа была у палачей.

Устал Красный Иванов.

Наган от выстрелов раскалился.

Шинельку вытер от крови.

И папироской задымился.

Умер убийца Григорий Батян в 1954 году своей смертью.

***

Осенью 1989 года, туманным днём, через 50 лет после событий я шел вместе с кинорежиссёром Михаилом Ждановским и оператором по улице Цны. Снимали фильм о Куропатах. За забором, в одном из дворов на крыше пуни я увидел желтый человеческий череп. Мы вошли в грязный замусоренный двор, где хрюкали грязные свиньи. Наседала собака. Из хаты выскочил рыжий небритый молодец лет под тридцать в черном грязном хлопчатобумажном комбинезоне.

— Откуда череп? — спросил я.

— Нашел на свалке, ищу корм свиньям, — ответил рыжий.

— Зачем положил на крышу?

— А пусть полежит, человек он, знаете, по природе своей — зверь, вечная борьба, сегодня ты, а завтра — я.

Рыжий говорил только по-русски, что здесь, в этой запущенной деревне выглядело какой-то дикостью.

— Вы философ? — спросил я.

— Нет, я философии не чужд, но больше со свиньями. Человек, видите ли, существо продажное, а свинья — она и есть свинья, животное полезное. Не так ли?

Я присмотрелся к рыжему. Он вонял, как кабан. Белёсые ресницы и красные припухлые дужки век, зелено-желтые пустые глаза, приоткрытый рот. Я только теперь понял, что передо мной ненормальный. Я повернулся и молча пошел к калитке.

Я знаю, кого вы ищете. Гришку Ботяна, — послышалось вслед. — А нет Гришки, — продолжал ненормальный, — нет, удрал Гришка на кладбище, а вы ищете. Я видел, вы к его сестре заходили в дом. А нет сестры, умерла. А я вот живу.

— Откуда ты знаешь Гришку? — спросил я.

— Как не знать, слыхал. Я-то — племянник ево, вот и знаю.

Меня вдруг поразила символика ситуации. А может, тут уже не символика, а генетика? Генетика сталинизма.

Ненормальный еще что-то говорил, но я его уже не слушал.

***

Сюжет с ненормальным нельзя было показывать в кино по моральным причинам, и режиссёр Ждановский исключил его из фильма «Дорога на Куропаты». Это замечательный фильм. Но как только он был готов (а это еще при Шушкевиче-Кебиче), ленту тут же, после первого просмотра, арестовали и положили на полку. Там она и теперь лежит. Если только не уничтожили или не украли.

Жаль, что фильм не увидели люди. В некоторые кадры даже трудно поверить, что они документальные. Например, сидит за столом убийца, круглое толстое лицо. Он ест, чавкает, пьёт водку и рассказывает о своей работе. Разговор звучит примерно так:

— Я не стрелял, я вазил. Да. Была дела. Я шофёрам служил. В НКВД.

— А стрелять не стрелял. Нет.

Энкаведист прямо перед камерой опрокидывает стопку водки в рот и глотает, даже булькнуло в желудке, потом что-то цепляет вилкой из тарелки и чавкает.

— А если бы вам приказали стрелять людей, вы стреляли бы? — звучит вопрос за кадром.

Не переставая чавкать, энкаведист задумался.

— Если бы приказ, тагда, канешна, стрелял.

Проблемы выпить и закусить у убийц не было. В подвале НКВД размещалась столовая, которая была открыта все время. За сеанс расстрела добровольцам давали десять рублей. (Хватало на несколько бутылок водки.) Приехав из Куропат, палачи «отоваривались» в столовой. Сидели там и выпивали.

В Лошице добровольцам пострелять в затылок завали только 50 копеек, однако это не кадровым энкаведистам, а энтузиастам, общественным стукачам, комсомольцам, членам ДОСААФ и другим подонкам, которые крутились возле энкаведистов и расстрелов в Лошицком овраге.

***

Если уж я начал рассказывать о палачах, продолжу и дальше. Другой подонок, майор Бочков — русский, жил в Дроздове и был женат на дроздовской девушке. Имели пару детишек. Бочков расстреливал в Куропатах и каждый день (или ночь, как выпадало по графику) ходил на работу. Домой с работы приходил пьяный. Бывало, придет ночью, поест — и к жене. Природа зовёт. А она его отталкивает: — Отойди, ты пьян, помойся: от тебя кровью пахнет.

Как говорят русские, «такая любов». Простая советская семья образца 37 года. Не знаю, как было, когда отец приходил с работы днём, и его встречали дети. Может, спрашивали, сколько он сегодня убил: восемьдесят или девяносто.

Обо всём этом мне рассказывали дроздовские люди, в том числе — и родственники Бочкова. Сам убийца с началом войны бросил семью и бежал в Россию. Там и умер в 1978 году. Жену его, которая связалась с партизанами, застрелили немцы в самом начале июля 1944 года перед самой советской оккупацией Минска.

Бывало, что энкаведисты из Команды, которая расстреливала в Куропатах, после смены, возбуждённые алкоголем и пахнущие свежей кровью, приходили на танцы в Дроздово или Зеленовку. Некоторые девушки очень хотели выйти замуж именно за энкаведиста. К убийцам относились со страхом и уважением.

На одну такую из Зеленовки, которая вышла за бандита, я ходил посмотреть в 1988 году. Дородная бабуля — полрта золотых зубов. «Муж работал в НКВД» — сказал мне этот рот. На стене фотография убийцы.

Потом я нашёл его могилу и памятник на ней из чёрного полированного лабрадора с сентиментальной надписью от жены и детей. На плите — фотогравировка — классическая физиономия энкаведиста, обобщённый тип. Фотография с этого памятника приведена в минском издании моей книги «Куропаты». Там я отрезал фамилию бандита и эпитафию, потому что некритично принимал ошибочную лживую сентенцию, что дети будто бы не отвечают за преступления родителей. Это, однако, не подтверждается жизнью. Дети морально отвечают за преступления родителей. Фамилия палача — Друзь. Русский из Украины. Сколько он лично убил людей — неизвестно. Всего же в Куропатах убито около четверти миллиона человек.

* * *

Дети убийц должны, я говорю, также нести ответственность. Дети бандитов, которые творили преступления человечества и участвовали в массовых репрессиях, не должны иметь права работать в судах, избираться в органы власти, работать в органах власти и т. д. И это справедливо. И так должно быть.

Дети сверхбандитов Ежова и Берии, например, в 1998 году подали в суд на реабилитацию своих убийц-родителей. Думаю, что комментировать это явление не нужно. Для них загубленная кровь миллионов жертв не существует. Пустите таких в суды или в органы власти. Так жизнь постоянно доказывает моральную (и не только моральную) ответственность детей за преступления родителей.

Антилюстрационная политика «жирной черты», которую пробовали ввести в Польше (это значит, забудем, что было, начнём новую жизнь), тут не подходит. Никто ничего не забывает, потому что забыть невозможно. Должны быть определены отношения, решения и санкции. Они повсеместно приняты относительно фашистских преступников. Нельзя, например, публично игнорировать факты и утверждать обратное об известных реальностях и событиях фашистского геноцида. За это по немецким законам суд может присудить до двух лет тюрьмы. Именно этот закон нарушил Ле Пен, сказав, что концлагеря и крематории — это незначительный эпизод Второй мировой войны. Ле Пен попал под суд.

Известно, что тут много значит то, что коммунизм ещё не имеет своего Нюрнбергского суда. Но каждая страна имеет свои права и возможности. Я всегда говорил и говорю: первым законом, который должна принять страна, освободившаяся от коммунизма, — это закон о люстрации. Руководящая коммунистическая номенклатура должна быть отлучена от власти минимум на десять лет, а дети бандитов, творивших геноцид, — на всю жизнь.

Те государства, которые сделали это (Венгрия, Чехия, на подходе Польша), улучшили своё состояние, открыли перспективы обществу. Те, которые не сделали (страны бывшего СССР, бывшей Югославии) и оставили у власти коммунистическую номенклатуру, те оказались в ещё худшем состоянии, а ограбленный народ загнали в ловушку, в тупик, из которого выхода почти не видно, кроме как через большую кровь.

На дне могильных ям в Куропатах, исследуя останки убитых, в тишине (потому что все молчали) я много чего передумал о жизни и людях. Безбожные коммунисты в своей философии, искусстве, идеологии и особенно в системе воспитания избегали рассуждений и даже темы смерти. Концентрация внимания на смерти считалась упадничеством, пессимизмом, чуть ли не антисоветскими взглядами. И это несмотря на то, что смерть существует, и каждый умрёт.

Рассуждения о смерти приводят к рассуждениям о вечности. Раздумья о вечности приводят к Богу. Потому большевики, которые любили убивать, не любили рассуждать о смерти. Именно слово «смерть» у меня ассоциировалось с коммунизмом. Коммунизм равен смерти.

Что меня поразило больше всего во время работы над расследованием Куропат? Пение птиц. С сырого дна могилы видны вершины сосен и берез, осветленные солнцем. Шелестят листья. Шумит хвоя, как море, и шум ветра сливается с птичьими голосами. Голос вселенной.

— А вот и тогда так птицы пели, — услышал я наверху голос следователя прокуратуры. Я вылез из могильной ямы. Следователь уголовного розыска (который по роду службы чего только не видел: и трупы с отрезанными головами, и изнасилования) стоял с влажными глазами, задрав голову около могилы, и слушал, как поёт синичка.

Воздействие Куропат на людей необыкновенное. Это я знал. Но тогда подумалось: «Плохи твои дела, парень. Не видать тебе карьеры в большевистской прокуратуре, как своих ушей. Так оно и вышло. Слишком много человеческого да разумного.

Синичка прыгала с ветки на ветку, крутилась, чирикала, была занята только собой. Она не обращала на нас никакого внимания. Шумели листья, и птичье пение скользило по стволу берёзы. А внизу мы со своей печалью. Кто мы? Что мы здесь делаем? О чём плачем? Пятьдесят лет назад, как и теперь, шумела хвоя и безразлично сбрасывала иголки на застывшие бледные лица. Когда-то летела сорока в Грюнвальдский лес. На кору села красная бабочка, как тысячу лет…, как двадцать тысяч лет назад, когда только что сошел, отступил ледник. И тогда мне вспомнилось:

Раз в тысячу лет

Прилетает синичка к синему морю

И пробует клювиком морскую воду.

Когда синичка выпьет всё море,

Пройдет одно мгновение вечности.

***

Меня поразила молчаливая покорность и полное непонимание того, что происходит, у тех, кого убивали коммунисты. Как будто это были не люди, а блохи или муравьи, как будто это был не народ. «За что?» — был традиционный вопрос перед расстрелом. И никто (почти никто) не пытался убежать.

На что надеялся человек, когда спрашивал «за что?», увидев, что его привезли убивать? На справедливость? На чудо? На милость палачей? Бандитов же только раззадоривают такие вопросы.

Люди не осознавали сущности геноцида и смысла расстрелов, потому что это было выше их понимания. Они реагировали на убийства как моральные христианские личности, воспитанные на таких понятиях, как «справедливость», «вина», «грех», «кара». Они воспринимали большевиков как начальство, как власть и не понимали, как можно карать невинных.

Ночью не спали. Прислушивались, не загудит ли машина. Потому что забирали ночью. Но когда гудела машина, то не прятались и не убегали. Муж собирался, дрожащими пальцами застёгивал пуговицы и глухим голосом говорил жене: «Это ошибка, дорогая, разберутся — и я вернусь». После таких дежурных и фальшивых слов человек исчезал навсегда. Страшный опыт Куропат должен научить каждого. Народ не может быть беззащитным. Люди должны разбираться в событиях и отличать своего от чужого. Когда слепые и глухие, то могут перебить всех, а те ещё и поблагодарят за убийство: «спасиба партии». Но главное — сопротивляться, не молчать, не жаловаться врагам, ничего у них не просить. Народ, который сражается, — побеждает оккупацию не силой, а духом, не оружием, а разумом.

Белорусы под большевиками были в большинстве лишены национальной идеи. Общество писало доносы на своих, занималось самоедством. Задавало вопрос: «за что?».

«За что?». А за то, что были белорусами. Однако это белорусам было тяжело понять.

В шестидесятых годах, помню, студентом я ездил на принудительные работы в колхоз на Случчину копать картошку. Хозяйка дома, где я жил, старая женщина, рассказала мне, как до войны в их деревне по улице ходил большевик с наганом и стрелял людей. Всех подряд. Увидит кого-либо на улице: хлоп — и застрелил. Увидит через забор женщину в огороде: хлоп — и убил. Увидит под грушей ребенка на качелях — прицелится: хлоп, хлоп, хлоп — и убил.

Хозяйка, спасаясь, забежала в сени и крикнула: «Дети, прячьтесь!». Только дети залезли под кровать, как большевик в дом вбежал и сразу в неё выстрелил. Потом под кровать пострелял. Мальчика убил, а девочка и она — мать — выжили.

— Почему вас убивали? — спросил я у женщины.

— А это потому, видимо, что мы католики, — был ответ.

***


Страницы: 1, 2  След.

Дата: Среда, 18 Октябрь 2006
Прочитана: 6148 раз

Распечатать Распечатать    Переслать Переслать    В избранное В избранное

Вернуться назад