Правда о Катыни
: Главная : : Новости : : Содержание : : Вопросы и ответы : : Форум : : О проекте :


 Поиск 

 Содержание 
Введение
Официальные документы
Версии
Свидетельства
Публикации
Места захоронений

 Партнёры 

Интернет-магазин Делократ.Ру - Правильные идеи по доступным ценам

 Сервис 
Расширенный поиск
Ссылки
Форум

 О сайте 
Сайт http://katyn.ru «Правда о Катыни. Независимое расследование» – является интернет-ресурсом международного проекта «Правда о Катыни», созданного для выяснения истинных обстоятельств одного из самых загадочных и противоречивых эпизодов Второй Мировой войны – Катынского расстрела. Более подробно о целях проекта можно прочитать в разделе сайта «О проекте».
Наш контактный e-mail: info@katyn.ru

В оформлении дизайна сайта использованы фотоматериалы из книги «Amtliches Material zum Massenmord von Katyn» (Berlin, 1943) и фотографии из архива Алексея Памятных.

 Статистика 







 Содержание 
Начало раздела > Публикации > Полемика > 2000-2006 г.г. Владислав Швед и Сергей Стрыгин против Якова Кротова.

2006 г. Владислав Швед, Сергей Стрыгин. "Память предков и политика (к статье Якова Кротова “Компенсации не тшеба”)". Интернет-сайт "Правда о Катыни". 11 мая 2006 г.

Данная статья написана в качестве полемического ответа на вышедшую в 2000 г. публикацию Якова Кротова "Компенсации не тшеба" (http://www.krotov.info/yakov/dnevnik/2000/001784.html). Мы считаем, что в своей публикации Я.Кротов допустил серьезную подтасовку исторических фактов и исказил смысл писем из польского плена (http://www.krotov.info/library/k/krotov/lb_04.html), написанных его собственным дедом, Л.Б.Гиндиным, в 1920-1921 г.г. 

Статья "Память предков и политика" была 11.05.2006 г. направлена по электронной почте Якову Кротову для ознакомления и свободного размещения текста статьи на сайте http://www.krotov.info/. Мы полагаем, что это должно послужить началом давно назревшей в российском обществе серьезной, взвешенной и аргументированной политико-исторической дискуссии по весьма болезненной проблеме российско-польских отношений - массовой гибели в польских концентрационных лагерях военнопленных красноармейцев и интернированных российских граждан в 1919-1922 г.г.

Подобная дискуссия становится особо актуальной в связи с выходом в 2004 году в издательстве "Летний сад" сборника документов и материалов "Красноармейцы в польском плену в 1919-1922 гг."




Память предков и политика

(к статье Якова Кротова «Компенсации не тшеба»)



Польский лагерь в Тухоли заслуживает отдельного разговора не столько потому, что сами пленные называли его «лагерем смерти», а потому, что у этого лагеря неожиданно появился добровольный защитник, который считает, что все «страсти» о Тухольском лагере – выдуманная пропаганда. Этим добровольным защитником невольно стал публицист Яков Кротов, внук бывшего узника лагеря в Тухоли Лазаря Борисовича Гиндина, попавшего в польский плен 21 августа 1920 г. и служившего до своего пленения в 160-ом полку, 18-ой дивизии, 6-ой армии советского Западного фронта в должности старшего врача.

На основании писем своего деда из польского плена (http://www.krotov.info/library/k/krotov/lb_04.html ), внук утверждает, что «это не был курорт, но и не “лагерь смерти”». По мнению Я.Кротова, миф о том, что «счет смертям русских пленных в Тухоли идет на десятки тысяч» необоснованно создали газеты русской эмиграции в Варшаве (http://www.krotov.info/yakov/dnevnik/2000/001784.html ). Не будем вступать в дискуссию с Я.Кротовым, поскольку для него, по-видимому, единственным научным авторитетом в проблеме пленных красноармейцев, является польский профессор Збигнев Карпус. Поэтому просто приведем сведения, которые З.Карпус предпочитает игнорировать.

Об объективности историка Карпуса, можно судить по предисловию к изданному в 2004 г. 912-страничному российско-польскому сборнику документов и материалов «Красноармейцы в польском плену в 1919 – 1922 гг.» Знакомясь с этим предисловием, создается впечатление, что его авторы, уважаемые профессоры Торуньского университета З. Карпус и В.Резмер, либо вообще не читали большинства документов данного сборника, либо они просто умышленно проигнорировали содержание этих документов.

Материалы сборника позволяют с большой степенью уверенности сделать обоснованный вывод о том, что в отношении военнопленных советских красноармейцев, прежде всего, этнических русских, польские власти проводили политику истребления голодом и холодом. Эта политика польских властей была аналогична той преступной политике, которую, как пишет немецкий историк Вольфрам Витте, гитлеровские нацисты в 1941-1943 гг. целенаправленно и планомерно осуществляли в отношении пленных советских красноармейцев на Востоке (в сборнике «Вторая мировая война: Взгляд из Германии», с. 109).

Предопределенность гибели пленных красноармейцев в польских лагерях обуславливалась общим антироссийским настроем польского общества - чем больше подохнет большевиков, тем лучше. Большинство политиков и военных руководителей Польши того времени разделяли эти настроения. Доказательств этому более чем достаточно. Приведем лишь несколько из них.

Наиболее ярко тогдашние антироссийские настроения сформулировал заместитель министра внутренних дел и будущий министр иностранных дел Польши Юзеф Бек: «Что касается России, то я не нахожу достаточно эпитетов, чтобы охарактеризовать ненависть, которую у нас испытывают по отношению к ней». (В.Сиполс. «Тайны дипломатические», с. 35). Бек хорошо знал настроения в польском обществе.

Не понаслышке знал об этих настроениях и командующий Добровольческой армией Антон Иванович Деникин, родившийся и проведший юные годы в Польше. Вот что он пишет в своих воспоминаниях о жестоком и диком прессе полонизации, придавившим русские земли, отошедшие к Польше по Рижскому договору 1921 года: «Поляки начали искоренять в них всякие признаки русской культуры и гражданственности, упразднили вовсе русскую школу и особенно ополчились на русскую церковь. Мало того, началось закрытие и разрушение православных храмов» (А.Деникин. «Путь русского офицера», с. 14).

Всего же в Польше в то время было разрушено 114 православных церквей, в том числе, был взорван уникальный по своей культурной значимости варшавский кафедральный собор святого Александра Невского, имевший в своем собрании более десяти тысяч произведений и предметов мировой художественной ценности. Оправдывая это варварское деяние, газета «Голос Варшавски» писала, что «уничтожив храм, тем самым мы доказали свое превосходство над Россией, свою победу над нею».

Отношение польской стороны к пленным красноармейцам предельно ясно выразил комендант лагеря в Брест-Литовске, который прибывшим осенью 1920 г. военнопленным откровенно заявил: «Вы, большевики, хотели отобрать наши земли у нас, — хорошо, я дам вам землю. Убивать вас я не имею права, но я буду так кормить, что вы сами подохнете» («Красноармейцы в польском плену…», с. 175).

Однако, в предисловии к вышеуказанному сборнику и в других своих работах, профессор Збигнев Карпус, вопреки историческим фактам, старательно пропагандирует противоположную точку зрения – что власти Польши в 1919-22 гг., якобы, старательно придерживались положений Гаагской конвенции 1907 г., создали вполне сносные условия для пленных красноармейцев и делали все возможное и невозможное для улучшения условий содержания военнопленных и интернированных в своих лагерях. Неудивительно, что, вслед за Карпусом, этой же точки зрения придерживается Яков Кротов.

Да, сборник «Красноармейцы в польском плену в 1919-1922 гг.» содержит тексты нескольких десятков инструкций, правил, директив, распоряжений Верховного командования Войска Польского и Министерства военных дел Польши, направленных, казалось бы, на улучшение содержания пленных красноармейцев. Но отсутствие эффективного контроля за исполнителями и прямое попустительство со стороны властных структур Польши к нарушителям этих приказов привели к тому, что благие намерения польских властей, так и остались всего лишь декларациями и, в большинстве случаев, не были реализованы на практике! Об этом убедительно свидетельствуют последующие документы сборника.

Учитывая, что проблема пленных красноармейцев для польского руководства являлась не столько гуманитарной, сколько «политической проблемой», для её разрешения широко применялись традиционные в политике методы обработки общественного мнения с помощью пропагандистского представления желаемого за действительное. Ситуация с систематическим неисполнением многочисленных «инструкций об улучшении» содержания пленных красноармейцев в польских лагерях в какой-то мере напоминает ситуацию с мистифицированным «бунтом» польских воинских частей генерала Люциана Желиговского.

Известно, что в октябре 1920 г., якобы, игнорируя международные обязательства Польши и прямые указания её верховных властей, воинские части генерала Желиговского захватили часть юго-восточной Литвы и город Вильнюс, создали там некую формально независимую псевдореспублику «Срединная Литва», которая, однако, после проведения «плебисцита», вскоре благополучно вошла в состав польского государства. (Sapoka. “Lienuvos istorija”, с. 561-562).

Нечто подобное на «свободных» выборах осуществили в 2005 г. албанцы, когда в результате многолетней «ползучей» экспансии численность албанского населения сербского края Косово перевалила за миллион, а составлявшие еще недавно абсолютное большинство среди жителей этого края сербы превратились в затравленное преследованиями меньшинство. Необходимо напомнить, что Иосип-Броз Тито разрешил в 1945 г. поселиться в Косово всего лишь 70.000 албанцам. Через 60 лет их стало «легион».

Вильнюс, с 1323 г. столица некогда одного из самых могущественных государств Европы – «Великого княжества Литовского, Жемайтского и Русского» – во время существования польско-литовской федерации Речи Посполитой и позднее, в период нахождения Литвы в составе Российской Империи, подвергся этнической и культурной экспансии со стороны поляков. В результате, к Первой мировой войне Вильнюс, являясь историческим и культурным центром Литвы, стал городом с преимущественно польским населением. Поэтому в 1920 г., хотя и было ясно, что заявления официальной Варшавы о «самовольстве» генерала Желиговского и «свободном» волеизлиянии населения Срединной Литвы – политическая демагогия, но эти заявления сработали. По аналогичным схемам до сих пор продолжают срабатывать пропагандистские утверждения, что, якобы, польские власти в 1919-22 г.г. изо всех сил пытались помочь «большевистским пленным», но, дескать, это им не всегда удавалось, причем, исключительно по независящим от польской стороны причинам.

Верховные польские власти в 1919-1921 г.г. издавали правильные и «грозные» приказы о необходимости гуманного обращения с пленными красноармейцами, соответствовавшие всем международным договорам и дипломатическим обязательствам Польши. Однако на практике выходило, что исполнители на местах руководствовались вовсе не благообразными приказами из Варшавы, а преступными распоряжениями своих непосредственных начальников, действовавших на основании секретных договоренностей и устных директив высших польских руководителей. Подобную противоправную и лицемерную практику польских властей подтверждает большое количество документов и свидетельских показаний из совместного российско-польского сборника «Красноармейцы в польском плену в 1919-1922 гг.» о поистине бесчеловечном отношении к русским военнопленным красноармейцам.

Реальная же позиция верховных польских властей по отношению к «большевистским пленным» была изложена в протоколе 11-ого заседания Смешанной (Российской, Украинской и Польской делегаций) комиссии от 28 июля 1921 г. В нем бесстрастно констатируется: «когда лагерное командование считает возможным …предоставление более человеческих условий для существования военнопленных, то из центра идут запрещения». («Красноармейцы в польском плену…», с. 643).

Но вернемся к Я.Кротову. Создается впечатление, что, при подготовке публикации о письмах Лазаря Гиндина из польского плена, его внук начитался псевдоисторических статеек, но недостаточно внимательно изучил письма собственного деда, который, в 1920-21 гг., как уже отмечалось, о многом не мог писать открыто из-за политических и цензурных ограничений военного времени.

Я.Кротов называет пленных красноармейцев классическими агрессорами: «…более того, агрессорами с коммунистической идеологией, жаждущие мыть сапоги в Индийском океане, а кокарду — в Атлантическом. Во имя светлого будущего, конечно». Лазарь Гиндин, как бы предвидя такую реакцию потомков, достаточно откровенно написал в письме от 23 июня 1920 г., что на фронте: «…не с кем даже поговорить. Народец все неразвитый, грубый, в полку интеллигентных очень мало».

Многие из воевавших в Красной Армии людей, в силу своей невысокой образованности, а в ряде случаев – полной безграмотности, свято верили рассказам политработников о том, что красноармейцы идут освобождать Польшу от власти панов. Этим людям было легко внушить, что они выполняют освободительную миссию. Другие воевали просто потому, что им «приказали». Нравственно ли теперь осуждать – причем осуждать задним числом и абсолютно бескомпромиссно – собственных предков и отзываться о них с такой ненавистью? Особенно с учетом того, что современник тех событий Лазарь Борисович Гиндин относился к своим не блещущим образованностью однополчанам с определенным уважением, и пытался их понять.

Нет спору, целью большевиков было создание мирового социалистического государства. Но и Польша в те годы лелеяла захватнические мечты о воссоздании новой Речи Посполитой «от моря до моря». Необходимо напомнить, что так называемый «освободительный» поход Юзефа Пилсудского на Киев в 1920 г. имел своей политической целью, как позднее писал сам Пилсудский в своей книге «1920 год», «…отделить Варшаву от Советов возможно большим пространством…». Никаких самостоятельных государственных перспектив для Украины и Белоруссии вне Польши Пилсудский не видел. Он подчеркивал – «это не государства».

Не случайно Пилсудский из-за своей крайне агрессивной политики был объявлен во Франции «персоной нон грата» и не был приглашен для участия в церемонии подписания в 1919 г. Версальского мирного договора между странами Антанты и Германией. Надо также иметь в виду, что одной из причин отказа Польши участвовать вместе с Германией в походе на СССР явились немецкие планы создания «Великой Украины» под протекторатом Германии, поскольку это грозило утратой захваченных Польшей украинских земель и ставило крест на великодержавных мечтах поляков выйти к Черному морю. Прозрачно намекая немецкой стороне на наличие собственных планов в отношении установления польского контроля за украинскими территориями, вице-директор политического департамента МИД Польши Т. Кобыляньский 18 ноября 1938 г. дипломатично заявил советнику германского посольства в Варшаве Р. Шелиа, что: «Польша будет согласна выступить на стороне Германии в походе на Советскую Украину, если Германия откажется от идеи создания “Великой Украины”». (Сиполс. «Тайны дипломатические», с. 39-40) .

Профессор исторического института Варшавского университета Павел Вечоркевич в 2005 г. выразился ещё более определенно: «Польша должна была стать ценным и необычайно важным партнером в походе на Советский Союз», – утверждает профессор. (“Rzeczpospolita”. 28 сентября 2005 г.). Не случайно, военная доктрина СССР межвоенного периода в качестве наиболее вероятного противника и главного возможного агрессора рассматривала объединенные германо-польские войска. Много об этом писал М. Тухачевский. Это общеизвестные исторические факты.

Л.Б.Гиндин был мужественным и умным человеком, который сумел не только выжить, но и создать себе сносные условия существования в польских лагерях. Аргумент Я.Кротова о том, что, видимо, не так страшен лагерь в Тухоли, если там выжил его дед, совершенно несостоятелен, хотя бы потому, что в Освенциме и на Колыме тоже выжило немало заключенных.

Письма Лазаря Гиндина – это гимн любви человека к своей семье и близким, это гимн человеческой стойкости и достоинства. Ключом для понимания смысла его писем являются фразы, обращенные к любимой жене: «Береги себя, голубка, не переутомляйся. У тебя ведь слабое сердце. Обо мне не беспокойся, цел буду» (письмо от 18 мая 1921 г.) «Олечка! Деточка! Береги себя и девочек. Помни, что ты дороже мне всего…» (письмо от 24 ноября 1920 г.). Как настоящий мужчина, Лазарь Борисович в каждом письме домой изо всех сил пытался ободрить свою семью, но старался при этом лишний раз не волновать дорогих ему людей, поэтому очень скупо рассказывал о собственных злоключениях в польских лагерях. Его кредо: «…не волнуйтесь, цел буду!». Пример, достойный подражания.

Если письма Л.Гиндина с фронта, по понятным причинам, скрывали некоторые факты и слегка приукрашивали действительность, то его письма из плена, по тем же самым причинам, вообще не могли раскрывать реальное положение дел в польских лагерях. В целом ряде материалов, опубликованных в сборнике «Красноармейцы в польском плену в 1919-1922 гг.» отмечается, что попытки пленных красноармейцев пожаловаться проверяющим на бесчеловечные условия своего содержания в лагерях, как правило, имели весьма тяжкие последствия для жалобщиков. Об этом, несомненно, было известно Гиндину. Внимательный читатель сразу заметит, как резко изменился тон его писем после попадания в плен. В письмах с фронта Л.Гиндин подробно и красочно описывал свои впечатления и наблюдения. В письмах из лагерей он всячески старается избегать этого. Только мимолетные фразы свидетельствуют о тех жестоких испытаниях, которые ему довелось пережить в Польше в качестве военнопленного.

23 марта 1921 г. Гиндин пишет из Осовца: «Питание хорошее. Только окончательно оборвался. Все истрепалось». О том, как дело обстояло на самом деле, написал в апреле 1921 г. в своем письме Ольге Гиндиной освободившийся из плена Яков Геллерштрем, сосед Лазаря Гиндина по Рембертовскому лагерю: «…Я также был в плену, в Рембертове, по внешности потерял всякое человеческое достоинство, унижения неописуемые и только благодаря случайности, я родился в Эстонии – был освобожден, спасен». Какими же ужасными обстоятельствами и нечеловеческими условиями плена вызваны страшные в своей безысходности слова Геллерштрема «был спасен … только благодаря случайности», написанные в письме жене еще остающегося в плену друга! Но и у мужественного и сдержанного Гиндина в письмах жене тоже иногда проскальзывают страшные признания: «Думаю, что по приезде дадут все-таки немного отдохнуть дома, а то я стану совсем инвалидом…» (письмо от 18 мая 1921 г).

Двумя месяцами позднее, чтобы успокоить жену, Л.Гиндин откровенно бравирует в своем письме от 23 июля 1921 г. Пишет о «рыбном спорте» (не рыбалке!) и в конце заявляет: «Вот видишь, как мало я могу сообщить тебе о моей жизни. Живу на всем готовом и не о чем заботиться...». В феврале и начале мая 1921 г. Л.Гиндин тоже утверждал, что, якобы, вокруг все хорошо, самое скверное позади и вдруг 5 августа того же года в письме из Белостока у него опять неожиданно вырывается: «Моя дорогая! Самое тяжелое осталось позади, и если я уцелел до сих пор, то наверно увидимся…». Возникает вопрос – так, когда же на самом деле было тяжело? Люди старшего поколения, по своему личному опыту знавшие, что такое военная цензура, лучше нас с вами могли ответить на такой вопрос, поскольку прекрасно умели читать «между строк» скрытый смысл писем своих близких. Им не надо было объяснять, почему это человек сначала бодро сообщает, что вокруг него «все хорошо», а позднее осторожно намекает на то, что еще не до конца уверен в том, что ему вообще удастся выжить и выражает удивление, как он в тех условиях «уцелел до сих пор».

Попав в Тухоль, Гиндин поначалу не теряет оптимизма, хотя кое-что трагическое о действительном положении в лагере все равно непроизвольно прорывается у него между строк. 6 сентября 1921 г. он пишет жене из Тухоли: «Живу в бараке вместе с командным составом, тут же еще 3 врача. Сыт, одет. Ничего не делаю по специальности… Пишу, а около меня делят довольно искусно только что принесенный хлеб на «порции» – итак, сейчас покушаем». Трудно поверить, что сытый человек будет так взволнованно и прочувствованно писать о маленьком кусочке простого хлеба.

Также Л.Гиндин поначалу умалчивает, что жилые «бараки» в Тухоли, на самом деле, – это примитивные необустроенные землянки. Правда, через две недели, в письме от 20 сентября, он все-таки проговаривается: «Из окошечка землянки видно как отправляющаяся сегодня в Россию партия идет в баню, не идет, а бежит. Чувство скорой свободы придает бодрость всем этим бледным и измученным красноармейцам». Если в лагере было так неплохо, как пытался нас уверить Я.Кротов, почему же тогда красноармейцы были измученные? А чего стоит неподдельная радость Гиндина по поводу того, что в преддверии зимы он: «…одет, обут, имеет матрас и одеяло», о чем он, как о великом достижении, сообщает в своем письме от 13 октября 1921 г.!? Однако, искренняя радость Лазаря Борисовича становится понятной, если ознакомиться с отчетами о действительном положении в Тухольском лагере.

Утверждение Я.Кротова, что в Тухольском лагере не могло быть плохо, так как его: «регулярно проверяли международные инспекции Красного креста”» просто наивно. Коменданты польских лагерей умели принимать высоких гостей и знали, как именно надлежит «втирать очки» доверчивым визитерам. Так, начальник укрепрайона в Модлине Малевич послал в конце октябре 1920 г. начальству отчаянную телеграмму по поводу голода в подведомственной ему концентрационной станции и массовых желудочных заболеваний пленных. В телеграмме говорилось, что: «Главные причины заболевания – поедание пленными различных сырых очисток и полное отсутствие обуви и одежды» («Красноармейцы в польском плену…», с. 355).

А ведь незадолго перед тем именно эту станцию проверял секретарь-распорядитель отдела военнопленных Американской ассоциации христианской молодежи И.Вильсон, который отведал пищу для пленных и признал, что: «она была вполне удовлетворительной и по содержанию была лучше той, которую получали русские пленные в Германии. Комендант был очень любезен…». («Красноармейцы в польском плену…», с.330-340). Эта гротескная история напоминает сцену угощения Остапа Бендера, известного героя «Двенадцати стульев», роскошным обедом в доме для престарелых, в котором администрация воровала, а старушки голодали.

Но были и другие проверяющие, которым комендантам лагерей не так просто было «запудрить мозги». Вот что писала в декабре 1920 г. о лагере в Тухоли представитель Польского общества Красного Креста Наталья Крейц-Вележиньская: «Всего сейчас в Тухоли 5.373 пленных. Лагерь в Тухоли – это т.н. землянки, в которые входят по ступенькам, идущим вниз. По обе стороны расположены нары, на которых пленные спят. Отсутствуют сенники, солома, одеяла. Нет тепла из-за нерегулярной поставки топлива…

Нехватка белья, одежды во всех отделениях. Трагичнее всего условия вновь прибывших, которых перевозят в неотапливаемых вагонах, без соответствующей одежды, холодные, голодные и уставшие… После такого путешествия многих из них отправляют в госпиталь, а более слабые умирают» («Красноармейцы в польском плену…», с. 437) .

Польский генерал-поручик Ромер в своем отчете от 16 декабря 1920 г о результатах проверки лагеря пленных в Тухоли отмечал, что в лагере «…на пищевом довольствии в среднем 6.000, количество больных по причине значительного числа инфекционных болезней (идет) вверх 2.000, средний уровень смертности в день – 10 человек)… Пленные, правда, в рваной одежде, но по сравнению с другими лагерями, за небольшим исключением, в целом одеты, обуты… Размещение пленных не совсем надлежащее. Пленные ослаблены, требуют поддержки, размещены в очень плохих землянках» («Красноармейцы в польском плену…», с.454).

А вот как выглядел в ноябре 1920 г. тухольский госпиталь: «Больничные здания представляют собой громадные бараки, в большинстве случаев железные, вроде ангаров. Все здания ветхие и испорченные, в стенах дыры, через которые можно просунуть руку… Холод обыкновенно ужасный. Говорят во время ночных морозов стены покрываются льдом. Больные лежат на ужасных кроватях… Все на грязных матрасах без постельного белья, только ¼ имеет кое-какие одеяла, покрыты все грязными тряпками или одеялом из бумаги» («Красноармейцы в польском плену…», с. 376). Если бы Л.Гиндин попал в Тухоль осенью 1920 г., то исход плена для него мог быть совсем другим.

Рассуждения о том, что у молодого польского государства не было материальных возможностей обеспечить сносные условия существования пленных красноармейцев, не вполне обоснованны. Затраты на то, чтобы пленные в лагерях спали не на голых нарах или на земляном полу, а на соломе, были ничтожными. Ненамного больше средств требовалось на оборудование жилых помещений в лагерях примитивными обогревательными печами из старых металлических бочек и на обеспечение военнопленных в зимний период минимально необходимым запасом топлива. Жесткий запрет на нарушение положений Гаагской конвенции 1907 г. и воспрещение грабежа красноармейцев при попадании в плен, когда их прямо на поле боя раздевали до нижнего белья, вообще не требовал материальных затрат. Надо было всего лишь добиться соблюдения общепризнанных норм международного военного права, исполнения приказов и распоряжений собственными военнослужащими. Но это требовало не только политической воли и желания, но, прежде всего, отношения к РУССКИМ ВОЕННОПЛЕННЫМ, КАК К ЛЮДЯМ. Этого не было.


Страницы: 1, 2  След.

Дата: Четверг, 11 Май 2006
Прочитана: 14817 раз

Распечатать Распечатать    Переслать Переслать    В избранное В избранное

Вернуться назад